Мурманцы: зима белогвардейского лейтенанта

21.06.2013 Будущность огромная ждет Мурманск; нет сомнения, что этот единственный на севере России круглый год не замерзающий порт расширится, разрастется и по новой железной дороге к Петрограду и к Москве в недалеком будущем потекут вереницы поездов - край оживится, тундра оживет...".

Так писал лейтенант белогвардейского флота Дмитрий Астафьев (1896, Новоржев, Псковская губерния - 1972, Веллингтон, Новая Зеландия), побывавший в Мурманске зимой двадцатого года и подробно рассказавший о том своем визите в наш город в воспоминаниях "Зима 1919-1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию", которые совсем недавно - всего лишь два года назад - стали доступны широкому читателю, увидели свет в Архангельске.

Я не узнал этого городка?

Выпускник Морского корпуса Дмитрий Астафьев сражался с большевиками в составе Онежской флотилии.

В Мурманске за всю свою архангельскую жизнь Астафьеву доводилось бывать не раз. На пути в наш город в декабре 19-го, в Кеми, куда Астафьев и его спутник Шпаковский заехали погостить к давнему товарищу, они повстречались с местным комендантом, одним из знаковых людей русского флота - старшим лейтенантом ?ваном Ризничем, одним из пионеров отечественного подводного плавания.

"Погостив дня два, тронулись дальше, в Мурманск. Теперь мы уже ехали в купе 1 класса. Наш ручной багаж покоился на полке - иного мы не признавали, отправили вперед с эшелоном. Полулежа на мягком диване, мы курили отличнейшие английские сигареты и философствовали...".

Однако какая гражданская война-то неожиданная - вне стереотипов и устоявшихся представлений - без крови, холода и голода, с мягкими диванами и "отличнейшими английскими сигаретами". Послушаем автора дальше - поглядим, что увидел он в Мурманске конца девятнадцатого года:

"Я не узнал теперь этого городка: он разросся, появились вокзал, магазины, частные постройки. Проведены тротуары, гладкие улицы, хотя часто и без домов вовсе, но с намеченными кварталами, площадями и даже с городским общественным садом...".

Следом он пишет про необыкновенное будущее Мурманска, при этом не забывает и о настоящем:" Но сейчас? Сейчас мы сидели в кабинете командира порта, повергнутые в уныние: не хватает помещений для людей и мастерских, нет средств, нет материалов для тщательного ремонта истребителей. А мы-то надеялись быстро и хорошо поставить это дело, чтобы весной во всеоружии вернуться на Озеро.

Очень тяжело и хлопотливо пришлось мне в эти дни: работы навалилось - бездна, о собственном отдыхе нечего было и думать, ...я оставался один с людьми, которых некуда поместить, с мастерской, которую нужно развернуть, с 23-мя катерами, загнанными по железнодорожным тупикам на платформах, и с двумя сотнями вагонов и платформ, которые железнодорожное начальство и требовало, и умоляло разгрузить. ...Я принялся за работу, на каждом шагу встречая препятствия, ссорясь со всеми ведомствами и учреждениями...".

Скандальная плита

Для начала - скандал с местной милицией из-за помещения для дивизиона, которое Астафьев нашел в здании, где прежде помещалась английская почта и находилась очень хорошая плита, из-за которой, собственно, и вышел весь сыр-бор. К матросам прицепился некий "субъект типа старорежимного городового, но в офицерской форме, и заявил, что плиту он забирает".

"Я разорался на него:

- Мало того, что вы приходите сюда без моего разрешения, вы еще хотите нас без плиты оставить! Уходите вон!

- Я не уйду без плиты! Меня прислал за ней начальник милиции.

- Убирайтесь вон!

- Вы не имеете даже права занимать этот дом без ведома и разрешения милиции. Я буду жаловаться помощнику генерал-губернатора!

- Жалуйтесь кому угодно, а сейчас немедленно - вон!

Милицейский стоял, не уходил.

- Плотников! - крикнул я бравого моториста, исполнявшего у меня обязанности фельдфебеля. - Поставить часового с винтовками у двери и без моего разрешения никого не впускать, а этих субъектов вывести вон!

Матросы, конечно, были довольны случаю поссориться с милицией. Когда доблестный представитель ее выходил с угрозами оказать вооруженное воздействие, его провожали усмешками уже стоящие у дверей часовые".

"Субъект" оказался помощником начальника милиции (скорее всего, это был Андрей Палатников - журналист и сотрудник мурманской милиции, о котором мы уже рассказывали вам в одном из предыдущих выпусков "Мурманцев". - Д. К.)".

В итоге дело закончилось ничем - пресловутую плиту Астафьев отстоял.

Чурбан с глазами

"Помещался я в том же здании, дощатой перегородкой отгороженной от общего помещения комнаты команды: из щелей дует, двери закрываются плохо, затопишь печь - жара часа на два такая, что дышать трудно. Печь раскалена докрасна старающимся Мишкой Гагариным, моим вестовым по прозванию "чурбан с глазами", а затем сразу же так холодно становится, что зуб на зуб не попадает. Спать надо в спальном канадском мешке: он меня только и спасал - отличная вещь, на гагажьем пуху - легко, мягко и тепло.

Вставал я рано, часов в 7 уже пил чай, хотя и при свете электричества. Голова свежая, от холода масса энергии - ведь на ночь вода, оставленная в стакане в моей комнате, покрывалась слоем льда!".

День Астафьева в Мурманске - это работа в порту, создание здесь целого городка Онежской флотилии ("мне удалось отвоевать еще несколько сараев рядом с развевающимся над моим домом Андреевским флагом"). В Собрании - обед, новости с фронта и архангельские сплетни, затем визит к командиру порта Дарагану или начальнику дороги... С восьми - дома, подготовка списков вагонов для завтрашней разгрузки, для отправки в Медвежью Гору.

"Часов в 10 я все заканчивал, кричал: "Мишка!". В дверях появлялся мальчуган ростом с подростка, но со старообразной физиономией, ибо этому чудовищу на самом деле было 20 с лишним лет, он был, попросту говоря, дегенерат: очень хитрый и развращенный, но способный расплакаться как десятилетний мальчишка, которого он напоминал ростом, фигурой и пискливым голосом.

- ? на кого ты похож, Мишка! - говорил я. - Ведь ты рассказывал, что отец у тебя был рослый!

- Прохожий, должно быть, работал, - беззастенчиво, с гнусной улыбкой отвечал Мишка.

Нахал он был страшный, но меня любил и побаивался. Озорничал, рассказывал гадости, а иногда, возвращаясь домой попозже, я заставал его у себя за столом переписывающим какое-нибудь сентиментальное стихотворение из "Сонника" - его книги для чтения.

Все же Мишкой я был очень доволен. Чай он всегда вовремя поднесет, варенье купит, иногда даже испечет оладьи: матросы воровали белую муку на пристани, обманывая бдительность часовых, и давали Мишке, чтобы тот изготовил что-нибудь и мне, но чтобы не говорил, откуда мука.

Так вот, пока я пил чай, Мишка сидел на корточках перед печкой и, помешивая дрова, излагал свои взгляды на положение вещей, передавал новости дня...".

На удивление, едва ли не каждый день Астафьев бывал в театре, билеты на представления которого добывал опять-таки Мишка.

"Меня, не стесняясь, публика рассматривала в театре: я был новый человек здесь, в Мурманске, где все знали друг друга до мельчайших подробностей, а жил я замкнуто, ни с кем не знакомился...". Между тем молодой нелюдимый лейтенант интересовал, видимо, многих. Как он сам отмечает, его еще и дом, где он жил, рекламировал - с развевающимся над ним Андреевским флагом, и "живущие там же матросы, коих все почему-то считали скрытыми большевиками, замышляющими переворот".

Чудесный климат в Мурманске...

Впрочем, команда Астафьева, по его словам, вела себя вполне благопристойно, и если бывали скандалы, то обычно на почве "что вот-де мы с фронта, а вы - в тылу отсиживались". Столкновения у них происходили с милиционерами и солдатами комендантской команды, у которых они отбивали "нежный пол", устраивая каждую субботу "балы" с женщинами.

"Так проходили дни за днями. Скучно бывало лишь по вечерам да по праздникам, - пишет Астафьев, не уставая радоваться нашей заполярной природе. - Зима стояла самая свирепая. Снегом завалило все кругом, и днем небо сверкало самыми нежными тонами красок: от бледно-розового переходя к голубому. Очень красиво небо зимой на свету!

? ночью красиво: северное сияние охватывает добрую часть темно-синего бесконечным количеством ярких звезд усыпанного свода, перекатываются, догоняя одна другую, волны света; если задумаешься, взглянешь вдруг на небо и - страшно становится от величественности этой картины, точно кто-то живой, могущественный светит оттуда, из бесконечной дали колоссальнейшим прожектором, преодолевая темноту ночи.

Чудесный климат зимой в Мурманске, до -40 морозы доходят, а не холодно, должно быть, вследствие отсутствия ветра, городок закрыт отовсюду высокими горами, усеянными по склонам хвойным лесом и кустарниками, темными пятнами отчетливо выделяющимися на безукоризненно белом снегу.

В темноте вечера огоньки домиков на склоне горы, грея подошвы, манят своим тихим поблескиванием к уюту, к камину, где пылали бы мягким теплым светом уголья, а бледный резкий свет вокзальных фонарей зовет туда, в Петроград, домой!..".

С тоской автор пишет о том, как вспыхнула в белогвардейцах надежда на перемены, когда армия Юденича наступала на Петроград, даже благодарственные молебны служили в Мурманске! Но затем с фронта потекли только скверные вести... Что вызвало волнения в городе и реакцию. Как пишет Астафьев, "открылись даже кое-какие большевистские организации среди матросов (не моих) и рабочих Мурманска. Одно время мне даже пришлось высиживать день и ночь дома при команде, не увольняя людей в город, где производились аресты.

- Что это, г-н лейтенант, кругом нашего дома решили стоять? - спрашивали меня мои мотористы. - Разве что случилось в городе?

- Нет, должно быть, боятся, что вы участие примете. Ловят большевистских агитаторов, - не стесняясь, говорил я, считая, что лучше избегать всякой лжи.

Может, потому и прошли эти дни спокойно среди моей команды, что я ничего не скрывал от людей и честно высиживал вместе же с ними в бараке, пока, наконец, комендантская команда не удалилась, сняв оцепление, а то ведь онежцы наши были народом отчаянным и пулеметов имели много - туго пришлось бы тем, кто вздумал бы их арестовывать".

Несмотря ни на что, Астафьеву удается еще раз прокатиться в Кемь, к старому другу Минторовичу. Едет в одном поезде с матросами, направляющимися на фронт. Отмечает при этом не без сожаления: "Путешествие было весьма не из приятных: перепившиеся денатуратом матросы вели себя шумно и скандалили...".

В Кеми он провел дня 2-3, а потом - снова Мурманск, снова обыденная работа.

Окончание следует.

Дмитрий КОРЖОВ, член Союза писателей России.

?Вечерний Мурманск?.

Дата изменения:?06.09.2013 13:28:03
Количество показов:?1154